Веселая история полиции и милиции

Веселая история полиции и милиции

Главная ] Веселая история полиции и милиции ]


  Вверх
Петр I и птенцы его гнезда
Реформатор Екатерина
МВД - надежда и опора
Полиция и полицмейстеры
Частные приставы и другие
Время перемен
Легенды российского сыска
Ветры революции
Начало ХХ века - невесело
Настали весёлые времена
Весёлые люди в это время
Как много врагов народа

 

  Олег Логинов

Часть I. Историческая

Полиция и полицмейстеры

Полиция и полицмейстеры

В целом, полиция в ХIХ веке пользовалась у жителей большим авторитетом, особенно в провинции. Лучшее свидетельство тому – русская литература. Например, Гоголь рисуя в «Мертвых душах» прелюбопытные картинки о провинциальной жизни интересно описывает обед у полицмейстера:

«Гости добрались наконец гурьбой к дому полицмейстера. Полицмейстер, точно был чудотворец: как только услышал он, в чем дело, в ту же минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «понимаешь!», а уж там в продолжение того времени, как гости резались в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, это все было со стороны рыбного ряда. Потом появились с хозяйской стороны, изделия кухни: пирог с головизною, куда вошли хрящ и щеки 9-пудового осетра, другой пирог с груздями, пряженцы, маслянцы, взваренцы. Полицмейстер был некоторым образом отец и благодетель в городе. Он был среди граждан совершенно как в родной семье, и в лавки и в гостиный двор наведывался, как в собственную кладовую. Вообще он сидел, как говорится на своем месте и должность свою постигнул в совершенстве. Трудно было даже и решить, он ли был создан для места или место для него».

* * *

Николай Васильевич, называя полицмейстера «отцом и благодетелем в городе», надо полагать, по своему обыкновению иронизировал, а между тем есть немало примеров тому, как руководители полиции проявляли отеческую заботу по отношению к гражданам. В этой связи весьма показательна история с празднованием студентами Татьяниного дня.

В середине ХIХ века святая мученица Татьяна официально стала почитаться как покровительница российских студентов и профессуры. С тех пор 12 января по старому стилю (по новому – 25) российские студенты праздновали так отчаянно, что перед их пьянками меркли знаменитые пирушки учащихся западноевропейских университетов. Мученики науки надирались до поросячьего визга, крушили мебель в кабаках и бесстрашно бросались в драку с городовыми, прибывшими их усмирять. Конечно, можно было бы для наведения порядка прибегнуть к испытанному приему: «запрещать и не пущать», однако ректор Московского университета обратился к обер-полицмейстеру с неожиданной просьбой – «разрешать и прощать». И уж вовсе фантастическим выглядит последовавший после этой просьбы приказ московского обер-полицмейстера. Он предписывал в Татьянин день все питейные заведения отдавать студентам, а городовым разрешал доставлять перепившихся учащихся в участок только в самом крайнем случае. Если студент был еще в силах выговорить свой адрес, то его следовало доставить домой на извозчике за счет полицейского управления. Так что образованных людей тогда ценили и берегли.

* * *

Вообще, если Министры внутренних дел обычно были фигурами политическими, отдаленными и от простого народа и от своих подчиненных, то полицмейстеры - руководители полицейского ведомства на местах, больше находились на виду у обывателей, поэтому стали одними из любимых персонажей народного творчества. Как известно, во все времена большая часть денег и основная светская жизнь крутились в столицах. Поэтому только в двух столичных городах, в Москве и Санкт-Петербурге существовали должности обер-полицмейстеров. Для современного понимания можно сказать так: обер-полицмейстер – генеральская должность, полицмейстер – полковничья. Некоторые из тех, кто занимал эти высокие посты, оставили свои имена в истории.

О нескольких московских обер-полицмейстерах и полицмейстерах очень интересно рассказывает Александр Хабаров в своей книге «Россия ментовская»:

«Андрей Михайлович Богословский, помощник университетского врача и субинспектор в университете, большой острослов и шутник, необыкновенно комично изображал фантастическое, конечно, совещание, которое будто бы созвал у себя раз генерал-губернатор князь В.А. Долгоруков по вопросу о том, как быть и что делать, если опять французы придут на Москву, и когда будто бы он обратился к [полицмейстеру] Огареву: "Огарев, а ты как думаешь?" - то Огарев выступил с советом стрелять по наступающим французам из Царь-пушки; но когда ему заметили, что ведь у Царь-пушки всего только четыре ядра, то он ответил: "А я буду посылать пожарных таскать их назад"».

Николай Ильич Огарев отличался длиннейшими, на польский манер, свешивающимися усами, и любим был за добродушие. А еще он запомнился современникам введением в пожарных частях Москвы одномастных лошадей. А вот что написал о нем В. Гиляровский в своей книге «Москва и москвичи»:

«Из властей предержащих почти никто не бывал на Сухаревке, кроме знаменитого московского полицмейстера Н.И. Огарева, голова которого с единственными в Москве усами черными, лежащими на груди, изредка по воскресеньям маячила над толпой около палаток антикваров. В палатках он время от времени покупал какие-нибудь удивительные стенные часы, и всегда платил за них наличные деньги, и никогда торговцы с него, единственного, может быть не запрашивали лишнего. У него была страсть к стенным часам. Его квартира была полна стенными часами, которые били на разные голоса непрерывно, одни за другими. Еще он покупал карикатуры на полицию всех стран, и одна из его комнат была увешана такими карикатурами. Этим товаром снабжали его букинисты и цензурный комитет, задерживавший такие издания.

Особенно он дорожил следующей карикатурой.

Нарисован забор. Вдали каланча с вывешенными шарами и красным флагом (сбор всех частей). На заборе висят какие-то цветные лохмотья, а обозленная собака стоит на задних лапках, карабкается к лохмотьям и никак не может их достать.

Подпись:

«Далеко Арапке до тряпки» (в то время в Петербурге был обер-полицмейстером Трепов, а в Москве Арапов)

- Вот идиоты,— говорил Н.И. Огарев. - Ну кто бы догадался! Так бы и прошла насмешка незаметно... Я видел этот номер «Будильника», внимания на него не обратил до тех пор, пока городовые не стали отбирать журнал у газетчиков. Они все и рассказали».

* * *

«Об обер-полицмейстере Козлове есть следующий анекдот. Он был холост, и дамой его сердца была очень известная в Москве великосветская фешенебельная портниха Мамонтова, жившая там же, на Тверском бульваре, где находился и обер-полицмейстерский дом. Сначала она жила на той же стороне бульвара, а потом переехала на противоположную. Вдруг в издававшемся тогда юмористическом журнале "Будильник" появилась картинка, изображающая козла, важно идущего через бульвар с надписью: "Прежде козел ходил по бульвару, а теперь стал ходить через бульвар" или что-то в этом роде».

* * *

Похвальных эпитетов А.Хабарова удостоился обер-полицмейстер А.А. Власовский:

«Это был выдающийся талант, можно сказать виртуоз в своем деле, большой художник, умевший придать своему делу особую красоту, полицейский эстет своего рода».

«Только что вступив в должность, он энергично повел дело и тотчас же дал почувствовать свою властную руку. Он начал с внешнего порядка в городе. На место невзрачных прежде людей Власовский набирал молодых высоких солдат… Это были силачи и великаны, стоявшие на перекрестках улиц как бы живыми колоннами или столбами.

Заведена была строгая дисциплина. Не только околоточных надзирателей, но и участковых приставов – иные из последних были в чине полковника – он ставил в качестве дисциплинарного взыскания также на перекрестках улиц часов на 5 или 6 на дежурство, с которого нельзя было сойти. Какой-то околоточный в день Рождества Христова зашел к обер-полицмейстеру и расписался у него в книге в числе поздравителей – за это был посажен на 7 суток под арест».

Под особое внимание Власовский взял уличное движение и мигом навел там порядок. В те времена главными нарушителями уличного движения были извозчики, лихачи и матершинники. Их ругань славилась по стране и стала своеобразным эталоном. Не зря вошла в обиход фраза: «ругается, как извозчик». Причем обложить они были способны любого, в том числе и полицейского.

Известный философ Константин Леонтьев как-то оборвал извозчика, грубившего полицейскому, ударом кулака: «Как смеешь ты прекословить? Ведь он поставлен полицмейстером, а тот – губернатором, а губернатор – Государем…. А Государь….» И многозначительно указал пальцем в небо.

О том, как обер-полицмейстер приструнил эту своевольную братию, рассказывает А.Хабаров:

«Нельзя себе представить что-либо более разнузданное и безобразное, нежели поведение московских извозчиков на улице…..Когда обыватель желал нанять извозчика и раздавался крик: "Извозчик", они быстро вскакивали на козлы и с дикими криками, стоя, погоняя лошадей, неслись необузданной ордой к нанимателю, крикнувшему извозчика. Стон стоял в воздухе от этого дикого крика и ругани, которую ненанятые извозчики посылали вслед счастливцу, которому удалось посадить седока, своему же земляку и приятелю, с которым только что вели самый дружественный разговор.

…С грузами ломовые извозчики ехали длинным обозом, не держа интервалов между возами и задерживая движение экипажей и пешеходов, пустые - они неудержимо мчались, грозя немилосердно раздавить и сокрушить все на своем пути.

Все это сразу же прекратилось на другой же почти день по приезде Власовского, начавшего жесточайшим образом подвергать их денежным штрафам или отсидке при полиции. О штрафах этих возвещалось в его знаменитых "приказах" по полиции, которые он ежедневно издавал и которые печатались в издававшейся тогда особой газете "Ведомости московской городской полиции". Приказы были лаконичны, но сильны; например: "Легковой извозчик номер такой-то слез с козел - штрафу 10 рублей", "Оказал ослушание полиции - штрафу 25 рублей", "Слез с козел и толпился на тротуаре", "Халат рваный - штрафу 5 рублей", "Произнес неуместное замечание - штрафу 15 рублей" и т.д.

...Все стихло. Извозчики смирно и молча сидели на козлах, не смея слезть с них, с унылыми, вытянутыми лицами.… Был сразу же наведен полный порядок».

«Крутые и энергичные действия обер-полицмейстера с первых же дней его появления заставили о нем много говорить в Москве. Он скоро стал анекдотическим человеком, предметом рассказов. Невысокий, невзрачный, с какого-то черного цвета гарнизонной физиономией, с усами, без бороды, с пристальным злым взглядом, которым он, казалось, видел сквозь землю на три аршина и там следил, нет ли каких-нибудь беспорядков, он целый день и всю ночь летал по городу на своей великолепной паре с пристяжной, зверски исподлобья высматривая этих нарушителей порядка, и немилосердно попавшуюся жертву казнил.

Неудивительно, что извозчики, сторожа и полиция терпеть его не могли и трепетали перед ним, извозчики с ненавистью говорили о нем с седоками. Налеты его были самые неожиданные, а в приказах он умел не только немилосердно казнить, но и с жестоким сарказмом высмеять казнимого. Мне запомнился, например, такого рода его приказ: "В четыре часа утра такого-то числа при приезде моем в Петровско-Разумовский участок дежурный околоточный, снявши шапку и шашку, облокотясь на стол, спал и при входе моем не рапортовал мне о состоянии участка". Ясно, что не рапортовал, когда спал. Можно себе представить состояние духа околоточного, когда он, проснувшись, узрел перед собою нежданного посетителя.

Требовательность свою он доводил иногда до нелепости. Ради какого-то эстетизма он, например, требовал, чтобы откосы тротуаров были посыпаны желтым песком.

Действительно, в улице, окаймленной двумя желтыми лентами, было что-то красивое, но это была обременительная повинность для домовладельцев, и не только ненужная, но и вредная. Дождь сносил песок по желобкам уже в водостоки, которые сооружала городская управа, и водостоки засорялись. Обер-полицмейстер штрафовал домовладельцев за непосыпку откосов песком, а городская управа привлекала к суду мирового судьи тех, которые посыпали».

* * *

Отвагой на пожарах запомнился современникам полицмейстер Шульгин, несший службу при Александре I. Говорят, это был бог огня и любимец публики. Он бесстрашно лез в самое пекло и весьма умело руководил тушением пожаров. Однако в то же время Шульгин запомнился своим сибаритством. Бытописатель старой Москвы Михаил Пыляев писал о нем так:

«Кухня его была образцом порядка и опрятности. Он по утрам сам ходил на кухню и осматривал припасы, приготовленные на дань и разложенные на столах под хрустальными колпаками. Посуда, столы, стены, полы, одежда поваров, они сами и все прочее отличалось безукоризненною щегольскою чистотою и блеском; малейшая пылинка не могла укрыться от зоркого его взгляда. Эта чистота и блеск проявлялись во всем житейском быту Шульгина и на всем, что хоть несколько подлежало непосредственному его влиянию. Он очень любил хорошо покушать и угостить своих приятелей хорошим обедом.

Злые языки в то время рассказывали, что фельдъегерь, который схватил Коцебу, известного драматического писателя, на границе и отвез его в Сибирь, как раз и был этот самый Шульгин. Коцебу впоследствии называл его только по фамилии и говорил, что он отличался курьезной способностью пить и есть на каждой станции при перемене лошадей — без разбора и порядка, все, что можно было отыскать, — мед и паюсную икру в одно и то же время».

А в записках Михаила Шевлякова, составленных по рассказам начальника Санкт-Петербургской сыскной полиции И.Д. Путилина приводится следующая веселая история о нем:

Искоренение воровства

Московский обер-полицмейстер А.А. Шульгин был назначен на эту должность специально, как ходили в то время слухи, для искоренения мошенничества и воровства.

Приехав в Москву, Шульгин громогласно хвастал, что искоренит это зло, и принялся за него не на шутку. Но московские жулики, проведавшие об этом, на первых порах его деятельности заявили себя необоримыми и дали о себе чувствительное понятие самому новому обер-полицмейстеру.

Рано утром подъезжают к дому обер-полицмейстера парные сани с ливрейным лакеем. Ливрейный лакей, лихо соскочив с запяток, входит в швейцарскую и приказывает доложить Шульгину, что за ним приехали сани от графини Орловой, которая просит его пожаловать к ней сейчас же по неотложному и весьма важному делу.

Шульгин, лично знакомый с графиней, быстро собрался, накинул на плечи свою богатую бобровую шинель и отправился. Приехав к графине, обер-полицмейстер вошел в подъезд и сбросил на руки сопровождавшего его лакея шинель. Лакей почтительно принял ее и присел на скамейке в прихожей. О Шульгине доложили хозяйке дома.

— Чем могу служить? — спросил гость, входя в гостиную и раскланиваясь с графиней.

Та недоумевает.

— Вы сейчас изволили прислать за мной свой экипаж, — сказал Шульгин, в свою очередь тоже недоумевая.

— И не думала!

— Я в ваших санях приехал.

— Не может быть.

Подняли в доме тревогу. Бросились к подъезду за санями, но их и след простыл.

На другой день Шульгин получает по почте безымянное письмо, в котором между прочим говорилось: «Напрасно вы, ваше превосходительство, с нами ссориться хотите, будем жить лучше в мире да ладе, никто из нас не будет внакладе».

Это обстоятельство сперва обескуражило его, но впоследствии он уяснил смысл письма как нельзя лучше: жулики посвящали его во многие их тайны, что дало ему возможность в особенно важных делах проявлять необыкновенное проворство и ловкость к открытию преступлений. Этим он прославился как деятельный обер-полицмейстер.

* * *

Некоторые имена питерских обер-полицмейстеров народная молва также сохранила для потомков. Например, Сергея Александровича Кокошкина. В бытность генерал-полицмейстером Санкт-Петербурга он прославился тем, что, по словам Герцена, "служил и наживался также естественно, как птицы поют". В 1831 году во время эпидемии холеры полиция под его руководством немало сделала для распространения страшного заболевания, отправляя в бараки только тех, кто не смог откупиться. Об этом донесли Николаю I, но он не поверил.

В столице в те годы шел водевиль "Булочная, или Петербургский немец", в нем был куплет о том, как "сам частный пристав забирает здесь булки, хлеб и сухарей". Кокошкин заподозрил намек на собственное мздоимство и представление запретил, а из книжных магазинов приказал изъять весь тираж водевиля.

Когда постоянные жалобы на генерал-полицмейстера надоели императору, он, несмотря на собственное благоволение, все же удалил Кокошкина из Петербурга, отправив его в Харьков губернаторствовать. Здесь Сергей Александрович обессмертил себя отказом открыть на физико-математическом факультете Харьковского университета курс "Коническое сечение" на том основании, что "это удобнее сделать в ветеринарном заведении". (С сайта «Наш Питер»)

* * *

Чести быть увековеченным в истории удостоился Федор Трепов. Удостоился тем, что приказал высечь заключенного, не снявшего перед ним шапку в исправительном доме. Из-за этого в Трепова стреляла пришедшая к нему на прием Вера Засулич, которая позже была под аплодисменты зала триумфально оправдана судом присяжных. Но в народном творчестве он на посту обер-полицмейстера запомнился и своими крупномасштабными компаниями по борьбе с пьянством и бомжами.

Во всех распивочных было запрещено вешать занавески для удобства полицейского надзора и сдавать отдельный кабинет великому князю Владимиру, известному своей тягой к спиртному.

А вообще, Федор Трепов достоин остаться в истории хотя бы за то, что по его инициативе в 1866 г. в Петербурге появилось первое в России сыскное отделение. Численность его составляла 22 сотрудника при том, что в Петербурге тогда проживало 517 тысяч человек. А первым начальником этого подразделения стал Иван Дмитриевич Путилин.

* * *

Другой питерский обер-полицмейстер Петр Грессер запомнился современникам тем, что ездил на все пожары и страстно не любил газетчиков. Репортер Чехов-Седой (брат знаменитого писателя) рассказывал, как однажды ночью на пожаре он имел неосторожность вежливо поздороваться с примчавшимся невыспавшимся Грессером. Тот повернулся, окинул взглядом журналиста и рявкнул:

- Что?!

- Я сказал: здравствуйте, ваше превосходительство!

Обер-полицмейстер отвернулся и распорядился:

- Чтоб не было!

Но смысл приказа так и остался непонятным как для его помощников, так и для репортера. А потому никто ничего для его выполнения не предпринимал.

* * *

Известными персонами для жителей городов были и полицмейстеры. В Москве и Санкт-Петербурге они, так сказать, руководили районными управлениями внутренних дел. Например, у московского обер-полицмейстера находилось в подчинении три полицмейстера. А вот в губернских и уездных городах полицмейстеры по аналогии с нынешними днями возглавляли ГУВД-УВД.

В. Гиляровский в книге «Москва и москвичи» рассказывает историю, связанную с московским полицмейстером Лужиным:

«Был в шестидесятых годах в Москве полицмейстер Лужин, страстный охотник, державший под Москвой свою псарню. Его доезжачему всучили на Старой площади сапоги с бумажными подошвами, и тот пожаловался на это своему барину, рассказав, как и откуда получается купцами товар. Лужин послал его узнать подробности этой торговли. Вскоре охотник пришел и доложил, что дня рано на Старую площадь к самому крупному оптовику-торговцу привезли несколько возов обуви из Кимр.

Лужин, захватив с собой наряд полиции, помчался на Старую площадь и неожиданно окружил склады обуви, указанные ему. Местному приставу он ничего не сказал, чтобы тот не предупредил купца. Лужин поспел в то самое время, когда с возов сваливали обувь в склады. Арестованы были все: и владельцы складов, и их доверенные, и приехавшие из Кимр с возами скупщики, и продавцы обуви. Опечатав товар и склады, Лужин отправил арестованных в городскую полицейскую часть, где мушкетеры выпороли и хозяев склада, и кимрских торговцев, привезших товар.

Купцы под розгами клялись, что никогда таким товаром торговать не будут, а кимряки после жестокой порки дали зарок, что не только они сами, а своим детям, внукам и правнукам закажут под страхом отцовского проклятия ставить бумажные подошвы».

* * *

В памяти потомков кто-то из полицмейстеров остался самодуром, кто-то строгим, но справедливым начальником, а вот калужский полицмейстер Евгений Иванович Трояновский запомнился исключительно добрыми делами. Прежде всего деятельным участием в строительстве и деятельности столовой для бедных, и работного дома, где содержались бомжи и беспризорники. В 1911 году его 25-летний юбилей в должности полицмейстера был отмечен в Калуге пышными торжествами. В Богоявленской церкви был совершен молебен, и священник отец Волхонский сказал, что "ни при каких обстоятельствах всей своей служебной деятельности не угашал Евгений Иванович яркого пламени в своем сердце любви к ближнему." А старшие городовые так обратились к юбиляру: «Дорогой Отец-Начальник! Будучи преисполнены чувством теплой благодарности за Ваше умелое руководство и чисто отеческую заботу о нас...» Хотя кто знает, может быть, городовые на самом деле думали иначе, а на словах лишь «прогибались» перед начальством.

     


 

 

 

 

Назад Далее

В начало страницы

 

Все права защищены. Copyright © А. Захаров, О. Логинов 2012-2016.  Последнее обновление: 02 апреля 2016 г.
При любом использовании материалов сайта или их части в сети Интернет обязательно указание автора, а также активная незакрытая для индексирования гиперссылка на www.all-crime.ru. 
Воспроизведение материала сайта или любой его части в печатных изданиях возможно только с разрешения автора.
Адрес электронной почты: admin@all-crime.ru.


Рейтинг@Mail.ru
Яндекс.Метрика